[Анонс!] Итоговая онлайн-конференция «Образовательные методики и технологии 2020/21» Регистрация→
Конкурс разработок «Пять с плюсом» ноябрь 2020
Добавляйте свои материалы в библиотеку и получайте ценные подарки
Конкурс проводится с 1 ноября по 30 ноября

Литературная гостиная "Творчество Павла Васильева"

Литературная гостиная посвящена жизни и творчеству поэта Павла Васильева, знакомит учащихся с особенностями стихотворений поэта
Просмотр
содержимого документа

Как говорят тюрки: Мать-Земля и Вечное Синее Небо – Отец Тенгри взлелеяли человека, а от их союза, в их любви-единстве и явился тот или иной народ. Но любой народ - художник, творец, он рождает для выражения своей самобытной души избранных сыновей и дочерей, носителей Дара. Таким голосом народа, носителем живого певчего начала является Поэт.

         Явление Поэта смущает, тревожит и приводит в смятение даже самые мрачные и неверные души, потому что явление Поэта не знает границ и опровергает законы. Об этом писал Блок. На этом настаивал и Юрий Кузнецов:

Не так ли явленье поэта

Не знает своих берегов,

Идет во все стороны света,

Тревожа друзей и врагов?

Щетину находит щетина,

И сердце о сердце стучит.

Все разное в мире – едино,

Но только стихия творит.

Ее изначальная сила

Пришла не от мира сего,

Поэта, как бездну раскрыла

И вечною болью пронзила

Свободное слово его.

          Конечно же, это сказано и о Павле Васильеве, а может быть, в первую очередь именно о нем.

Истинный Поэт всегда служит своему времени и является выразителем его идей, надежд и стремлений. Невозможно воссоздать образ поэта, осмыслить его творчество без событий того времени, в котором он жил, без людей, которые его окружали.

Трагизм и несправедливость судьбы творческого наследия П.Васильева заключалась в том, что при жизни ему не удалось опубликовать ни одной из своих поэтических книг, а потом после его гибели само имя и поэзия были вычеркнуты на долгие годы.

         Сколько мифов, слухов, сплетен и страхов связано с этим именем. Сколько разных людей 20-х, 30-х годов он успел за 27 лет жизни втянуть в орбиту своей судьбы, взвихрить, завертеть, увлечь и часто, подобно смерчу, оставить в смятении, улетев по непредсказуемой траектории дальше. Пока не погиб.

8 сентября 1906 года в уездном городе Степного края Павлодаре венчалась молодая пара – Николай Васильев и Глафира Ржанникова. Невеста сияла юной красотой, под стать ей был и жених – стройный красавец с пышной шевелюрой вьющихся, с медным отливом волос.

Красочные шумные свадьбы в Павлодаре были не в редкость. Эта же свадьба привлекала особое внимание обывателей. И на то были свои причины. Завидным женихом на всю округу был Николай Корнилович Васильев. Капиталами, правда, не ворочал, но похвально окончил учительскую семинарию, дипломированный учитель математики, значит, обеспечит семье безбедную жизнь, всегда будет в почете. Единственная дочь мелкого торговца Матвея Ржанникова – Глафира, с отличием закончила гимназию, была начитана, знала французский язык.

ГЛАФИРА

 

                       Багровою сиренью набухал

                       Купецкий город, город ястребиный,

                       Курганный ветер шел по Иртышу,

                       Он выветрил амбары и лабазы,

                       Он гнал гусей теченью вопреки

                       От Урлютюпа к Усть-Каменогору...

                       Припомни же рябиновый закат,

                       Туман в ночи и шелест тополиный,

                       И старый дом, в котором ты звалась

                       Купеческою дочерью - Глафирой.

 

                       Припоминай же, как, поголубев,

                       Рассветом ранним окна леденели

                       И вразнобой кричали петухи

                       В глухих сенях, что пьяные бояре,

                       Как день вставал сквозною кисеей,

                       Иконами и самоварным солнцем,

                       Горячей медью тлели сундуки

                       И под ногами пели половицы...

 

По меркам захолустного степного городка, где и просто грамотой большинство жителей не владело, пара была  во всех отношениях примечательная. Как перспективный учитель Васильев был направлен заведовать мужским приходским училищем в Зайсан, что почти на самой границе с Китаем.

В метрических книгах Александро-Невской церкви  для родившихся, браком сочетавшихся и умерших в 1909 году, которая хранится в Зайсанском филиале Восточно-Казахстанского облгосархива, имеется запись о рождении будущего поэта  Павла Николаевича Васильева:

 «Месяц и день: рождения – 23 декабря 1909 года,  крещения – 31 декабря. Имя родившегося – Павел. Звание, имя, отчество и фамилия родителей и какого вероисповедания – учитель Зайсанской приходской школы Николай Корнилович Васильев и законная жена его Глафира Матвеевна, оба провославные…»

 Долго в Зайсане семья не задержалась. В последующие годы Николай Корнилович заведовал школами в станице Сындыктавкой, в Атбасаре, в Петропавловске, Омске. В семье один за другим появились еще три сына – Борис, Виктор и Лев.

Именно здесь и состоялись главные жизненные эстетические университеты Васильева. Одним из наставников мальчугана оказался дед Корнила, "могучий мужик, бахчевод, рыбак, лошадник...
Нередко дед отправлялся в аулы смотреть байгу, кок-пар, прихватывая с собой и любимца Пашу. Все было интересно и диковинно мальчику... В его памяти навсегда останутся степь, юрты.., конский топот, рокот домбры".
 

РАССКАЗ О ДЕДЕ

 

                     Корнила Ильич, ты мне сказки баял,

                     Служилый да ладный - вон ты каков!

                     Кружилась за окнами ночь, рябая

                     От звезд, сирени и светляков.

 

                     Тогда как подкошенная с разлета

                     В окно ударялась летучая мышь,

                     Настоянной кровью взбухло болото,

                     Сопя и всасывая камыш.

 

                     В тяжелом ковше не тонул, а плавал

                     Расплавленных свеч заколдованный воск,

                     Тогда начиналась твоя забава -

                     Лягушачьи песни и переплеск.

 

                     Недобрым огнем разжигались поверья,

                     Под мох забиваясь, шипя под золой,

                     И песни летали, как белые перья,

                     Как пух одуванчиков над землей!

 

                     Корнила Ильич, бородатый дедко,

                     Я помню, как в пасмурные вечера

                     Лицо загудевшею синею сеткой

                     Тебе заволакивала мошкара.

 

                     Ножовый цвет бархата, незабудки,

                     Да в темную сырь смоляной запал, -

                     Ходил ты к реке и играл на дудке,

                     А я подсвистывал и подпевал.

 

                     Таким ты остался. Хмурый да ярый.

                     Еще неуступчивый в стык, на слом,

                     Рыжеголовый, с дудкою старой.

                     Весну проводящий сквозь бурелом.

 

Нелегкой была эта кочевая жизнь, тем более, что строить ее приходилось в водовороте тех социальных катаклизмов, которые выпали на второе десятилетие века. Васильевы жили в Петропавловске, когда там развернулось кровавое противостояние красных и белых, в Омске, когда Верховный правитель России Колчак сделал его столицей. Николая Корниловича принудительно мобилизовали в белую армию и ему с великим трудом удалось вырваться из нее.

 

                         Под командирами на месте

                         Крутились лошади волчком,

                         И в глушь березовых предместий

                         Автомобиль прошел бочком.

 

                         Война гражданская в разгаре,

                         И в городе нежданный гам, -

                         Бьют пулеметы на базаре

                         По пестрым бабам и горшкам.

 

                         Красноармейцы меж домами

                         Бегут и целятся с колен;

                         Тяжелыми гудя крылами,

                         Сдалась большая пушка в плен.

 

                         Ее, как в ад, за рыло тянут,

                         Но пушка пятится назад,

                         А в это время листья вянут

                         В саду, похожем на закат.

 

                         На сеновале под тулупом

                         Харчевник с пулей в глотке спит,

                         В его харчевне пар над супом

                         Тяжелым облаком висит.

 

                         И вот солдаты с котелками

                         В харчевню валятся, как снег,

                         И пьют веселыми глотками

                         Похлебку эту у телег.

 

                         Войне гражданской не обуза -

                         И лошадь мертвая в траве,

                         И рыхлое мясцо арбуза,

                         И кровь на рваном рукаве.

 

                         И кто-то уж пошел шататься

                         По улицам и под хмельком,

                         Успела девка пошептаться

                         Под бричкой с рослым латышом.

 

                         И гармонист из сил последних

                         Поет во весь зубастый рот,

                         И двух в пальто в овраг соседний

                         Конвой расстреливать ведет.

 

В 1920 году Н.К.Васильев добился направления в родной город. Здесь и прошло отрочество Павла, здесь он вступил в юность, отсюда шагнул  к шумной славе.

Каким увидел Павлодар десятилетний мальчик? Очаровал и навсегда приворожил к себе мальчугана Иртыш:

 Речные гудки, Иртышский плес

И тополь в одежде рваной.

Я помню твой белогрудый рост,

Гусиные лапы твоих колес

Твой рев «Андрей Первозванный»,-

Летом 1923 года для учащихся была организована поездка на пароходе вверх по Иртышу до озера Зайсан. Во время путешествия Павел вел дневник наблюдений, который стал одним из первых рукописных свидетельств раннего творчества поэта. 13-летний подросток писал в дневнике:

«…Мне вокруг становится очень жалко и нашу уютную комнатку, и зеленый садик с пахучими кустами, и кривые пыльные улицы Павлодара, которые я покидал… С каждой минутой мы отдаляемся дальше, ясно встают передо мной прошедшие дни, проведенные в этом простом городке, ставшем для меня как бы родным».

Это то сокровенное и сложное чувство, которое выльется в известные васильевские строки:

 

…Мой Павлодар, мой город ястребиный.

Зажмурь глаза – по сердцу пробегут

Июльский шум и лепет сентябриный.

Амбары, палисадник, старый дом

В черемухе,

Приречных ветров шалость, -

Как ни стараюсь высмотреть – кругом

Как будто все по-прежнему осталось…

          Запечатленные в дневнике картины наполнены детской восхищенностью.

         Он был разбужен поэзией рано. «Записывать и писать сказки Павел начал еще с 3-го класса, объединяя их общим названием «Сказки чернильного деда забавные…» - вспоминала одноклассница поэта Е.А.Киссен (Стэнман). Первые страницы васильевской поэзии – это, прежде всего, книжный мир, который 14-летний автор называл «призрачно-красивым сном» и «чудно прекрасным часом». Стихи появляются в невероятном количестве: зарифмовываются страницы из романа А.Дюма «Графиня де Монсоро», создаются многочисленные посвящения и послания («Лани», «Мариэм», «К открытке», «Как этот год пройдут еще года…»).

         Сквозь «красивости» книжного стиля в ранней васильевской поэзии проступают картины родного Прииртышья.

 

Я вышел на берег, играл

Иртыш, плескаясь стаей струй.

Закат искристый догорал,

Кровавым заревом тоскуя.

 

В последних взмахах застывая,

Убрал цветами под простор…

Иртыш катился, продолжали

Струи игристый разговор.

  «Духовное развитие поэта проходило в среде провинциального учительства, игравшего огромную роль в России. Учителя несли в народ не только грамоту, но и передовые  идеи русской интеллигенции. Они были «универсалами» - учили детей, ставили спектакли, знакомили население с классической литературой и музыкой. Именно эта среда привила П.Васильеву любовь к искусству и поэзии».

        Учитель литературы Д.В.Костенко, «человек тончайшей духовной настроенности и культуры», ввел П.Васильева в поэтический мир Есенина, Абая, Гете…

         О чем бы не писал П.Васильев в начале 20-х годов – о природе, любви, революции – лейтмотивом его творчества является образ песни. «Отзвуки живые», «напевы родные, знакомые» сливаются в безудержный песенный поток. Первые литературные опыты П.Васильева свидетельствуют о том, что «штудию стиха» он прошел в довольно раннем возрасте, и этим в какой-то степени объясняется феномен его поэзии.

Самостоятельная жизнь началась со странствий. После окончания школы в июне 1926 г. Павел Васильев покидает родительский дом и отправляется познавать мир. Около трех лет продол­жались его "университеты", он пробует себя в увлекательных профессиях: то поступает на японское отделение факультета восточных языков Владивосток­ского университета, то работает матросом на шхуне, то каюром в тундре, то золотоискателем, то сплавщиком на лесной реке, то культработником, то сотрудником газеты... Вот уж кто мог бы повторить вслед за Пушкиным: "Путешествие нужно мне нравственно и физически!"

1-ый ведущий: В июле 1927 г. Павел Васильев приехал, наконец,  в Москву, чтобы осуществить свою давнюю мечту о специальном образовании. Но Литературный институт им. В. Брюсова был закрыт, и ему пришлось вернуться домой. И только в конце 1928 г. он вновь приехал в Москву и стал жить здесь посто­янно.

2-ой ведущий: Павел Васильев. "Широкошумное имя тридцатых годов!". Красивый, веселый, он ста­новился центром внимания в любой среде. Он ворвался в столичную поэзию, как на разгоряченном коне, одних покоряя отвагой, других, дразня дерзостью. Васильев казался одним из тех, кто в далекой древности, в Элладе, заставил поверить в божественное происхождение поэзии. В февральском номере журнала "Новый мир" за 1930 г. появилось стихотворение Васильева "Ярмарка в Куяндах".

Чтец: Над степями плывут орлы

 От Тобола на Каркаралы,

 И баранов пышны отары

Поворачивают к Атбасару.

Горький ветер трясет полынь.

 И в полоне Долонь у дынь –

Их оранжевые тела

Накаляются добела,

До отказа на солнце нагруз

Сладким соком своим арбуз.

В этот день поет тяжелей

Лошадиный горячий пах,

-Полстраны, заседлав лошадей,

Скачет ярмаркой в Куяндах.

 Сто тяжелых степных коней

Диким глазом в упор косят,

И бушует для них звончей

Золотая пурга овса.

Сто коней разметало дых-

Белой масти густой мороз;

И на скрученных лбах у них

 Сто широких буланых звезд...

Так впервые в столичной прессе заявила о себе тема, над которой, по словам самого поэта, "прочно висит казахстанское небо".

2-ой ведущий: Павел Васильев внес в русскую поэзию особенный, небывалый до него регион - жел­тую казахскую степь с ее бескрайними просторами, с табунами лошадей, отарами овец, величественным Иртышом. С восхищенной сыновьей любовью он обращается к родной земле, к "реке просторной родины своей".

Чтец: (под звуки кюя Курмангазы "Сарыарка").

Родительница степь, прими мою,

Окрашенную сердца жаркой кровью, Степную песнь!

Склонившись к изголовью

 Всех трав твоих, одну тебя пою!

К певучему я обращаюсь звуку,

 Его не потускнеет серебро,

Так вкладывай, о степь, в сыновью руку

 Кривое ястребиное перо.

1-ый ведущий: С Васильевым в русскую поэзию пришла Азия - веселая и мужественная, звонкая и яр­кая, гостеприимная и неповторимая.

Чтец:

На домбре спокойно застыла рука,

Костра задыхается пламя.

Над тихой юртой плывут

облака пушистыми лебедями.

По чашкам, урча, бушует кумыс.

Степною травою пьян,

К озеру Куль и к озеру

Тыс плывет холодный туман.

Шатаясь, идет на Баян-Аул

Табунный тяжелый гул.

Шумит до самых горных границ

Буран золотых пшениц.

2-ой ведущий: Поэзия Васильева так ярка и громка, что в первый момент ослепляет и оглушает. Какое буйство сияющих, неудержимых, неожиданных красок, какая симфоническая мощь! С какой силой воплощено в этих полных музыкой строках нелегкое счастье жить на золотой, на яростной прекрасной земле!

Чтец:

Затерян след в степи солончаковой,

 Но приглядись - на шее скакуна

 В тугой и тонкой кладнице шевровой

Старинные зашиты письмена.

Звенит печаль под острою подковой,

Резьба стремян узорна и темна...

Здесь над тобой в пыли многовековой

Поднимется курганная луна.

1-ый ведущий: Трудно найти в русской литературе другого поэта, который так врос бы корнями в почву, что вскормила его.

Чтец: (под звуки домбры).

Замолкни и вслушайся в топот табунный:

По стертым дорогам, по травам сырым

В разорванных шкурах бездомные гунны

Степной саранчой пролетают на Рим!..

 Тяжелое солнце в огне и туманах,

Поднявшийся ветер упрям и суров.

Полыни горьки, как тоска полонянок,

Как песня аулов, как крик беркутов.

 Безводны просторы. Но к полдню прольется

 Шафранного марева пряный обман,

И нас у пригнувшихся древних колодцев

Встречает гортанное слово - аман!

2-ой ведущий: Романтика степей, какой увидел ее юный Васильев. Вольница. Степной скакун.

Чтец:

Прошли табуны по сожженным

степям,

Я в зубы смотрел приведенным

коням.

Заметное счастье настигло меня -

Я выбрал себе на базаре коня.

В дорогах моих на таком не пропасть -

Чиста вороная, атласная масть.

Горячая пена на бедрах остыла,

Под тонкою кожей - тяжелые

жилы.

- Взглянул в глаза - высоки и остры,

Навстречу рванулись степные

костры.

Папаху о землю!

Любуйся да стой!

Не грива, а коршун на шее крутой.

Но вновь и вновь, даже будучи уже при­знанным в литературных кругах, Васильев оказывался в плену у города своего детства и юности.

Чтец: (на фоне слайда "Павлодар").

И вот я вновь

Нашел в тебе приют,

Мой Павлодар, мой город

ястребиный.

Зажмурь глаза - по сердцу

пробегут

Июльский гул и лепет сентябриный.

Амбары, палисадник, старый дом

В черемухе,

Приречных ветров шалость, -

Как ни стараюсь высмотреть -

кругом

Как будто все по-прежнему осталось.

2-ой ведущий: Знание казахского языка, обычаев, фольклора казахов позволили Васильеву создать цикл стихов от имени Мухана Башметова, выдав себя за переводчика. И это не просто стилизация: ему удалось перевоплотиться в народного сказителя, акына. Поэт не комментирует события со стороны, а по-на­стоящему живет в самом образе.

Чтец:

О, я гордец! Я думал, что средь многих

Один стою. Что превосходен был,

Когда быков мордастых, круторогих

На праздниках с копыт долой валил.

Тогда свое показывал старанье

Средь превращенных в недругов друзей,

На скачущих набегах козлодранья

К ногам старейших сбрасывал трофей.

На сердце снег... Родное мне селенье,

Остановлюсь пред рубежом твоим.

 Как примешь ты Мухана возвращенье?

 Мне сердце съест твой одинокий дым.

Однако весной 1932 года П.Васильев был арестован по так называемому «делу сибирских писателей». Это обстоятельство нарушило творческие планы поэта

         В 1933-1934 годах в печати появляются стихи П.Васильева: «Тройка», «Каменотес», «Анастасия», «Иртыш», «Одна ночь», «Автобиографические главы»…

         Путь поэта к признанию был сложен. В условиях, которые способны довести до отчаяния самого сильного и стойкого человека, П.Васильев давал волю своей стихийно-необузданной натуре… Он ожесточался и нередко буянил, то замыкался и становился недоверчивым к людям. Чаще прежнего в адрес П.Васильева посыпались обвинения и упреки: «звериный индивидуалист», «кулацкий поэт», «заклятый враг советской власти». Даже доброе слово о васильевской поэзии, замолвленное в докладе Н.И.Бухарина на I съезде писателей, впоследствии было обращено против поэта.

          После серьезной критики М.Горького, прозвучавшей на всю страну, многие редакции и издательства оказались для Васильева закрытыми.

         10 января 1935 года «Литературная газета» сообщала: Секретариат ССП рассмотрел материалы о дебоширстве и хулиганстве в общественном месте Павла Васильева и постановил за антиобщественные поступи и как не оправдавшего доверия литературной общественности, нарушившего обещание исправиться, данное А.М.Горькому, исключить Павла Васильева из членов Союза советских писателей. В 17 лет Павел написал:

 По указке петь не буду сроду, -

Лучше уж навеки замолчать.

Не хочу, чтобы какой-то Родов

Мне указывал, про что писать.

Чудаки! Заставит ли поэта,

Если он действительно поэт,

Петь по тезисам и по анкетам,

Петь от тезисов и от анкет!

От этого своего кредо Васильев не отступал никогда.

Друзья, простите за все, в чем виноват,
Я хотел бы потеплее распрощаться с вами.
Ваши руки стаями на меня летят –
Сизыми голубицами, соколами, лебедями.
Посулила жизнь дороги мне ледяные –
С юностью, как с девушкой, распрощаться у колодца.
Есть такое хорошее слово – родныя,
От него и горюется, и плачется, и поется.
Ой, и долог путь к человеку, люди,
Но страна вся в зелени – по колени травы.
Будет вам помилование, люди, будет,
Про меня ж, бедового, спойте вы…

Васильев был арестован 6 февраля 1937 года. В том же феврале, вскоре после ареста, было написано, вероятно, самое последнее его стихотворение:

«Снегири взлетают, красногруды…
Скоро ль, скоро ль на беду мою
Я увижу волчьи изумруды
В нелюдимом, северном краю…»

Но увидеть «волчьи изумруды в нелюдимом, северном краю», пусть даже и «на беду», ему было не суждено. Как вспоминает Вялова: «Через четыре месяца я нашла его в Лефортовской тюрьме… Это было 15 июня 1937 года. Сказали, что следующая передача будет 16 июля. Я приехала в назначенный день. Дежурный сказал, что заключённый выбыл вчера, куда – неизвестно… На мой вопрос ответили: «Десять лет дальних лагерей без права переписки…»


Накануне, 15 июля 1937 года, в закрытом судебном заседании Военной коллегии Верховного суда СССР под председательством В.В. Ульриха, «без участия обвинения и защиты и без вызова свидетелей», состоялось скорое разбирательство дела, после чего поэт Васильев был расстрелян. Его обвинили ни много ни мало – в намерении лично убить Сталина. Судя по протоколам, обвиняемый признал себя виновным и в ходе следствия, и на суде.


Павел Васильев погиб в возрасте 27 лет. Он был далеко не ангелом и совсем не героем, но всего лишь русским поэтом колоссального дарования.

 

 

 

 

        

 

Информация о публикации
Загружено: 20 апреля
Просмотров: 1021
Скачиваний: 3
Мироненко Инна Павловна
Литература, СУЗ, Разное
Скачать материал